Таинственный хулиган
Автор - Аркадий Бухов.




Своим грязным унынием дом напоминал пьяного, который проснулся на заднем дворе и с тоскливой обидой припоминает, кто именно из недавних собеседников выкупал его в луже. Антенны на крыше стояли криво и беспомощно, как остатки частокола на огороде, в котором побывали свиньи. Краска сползла со стен. Около ворот была выбоина, похожая на дупло в зубе старика. И только волнообразные накопления мусора и неподобранного утиля во дворе напоминали о том, что дом широко обитаем.
И вот именно в таком прозаическом доме и произошло то таинственное событие, о котором нам придется рассказать.
Нить этого события начала распутывать председательница санитарной тройки Нина Ивановна Дубник. Речь ее на экстренном заседании правления жакта, созванном по поводу запоя истопника Демидыча, была коротка и деловита.
– В нашем доме,– сказала Нина Ивановна, сверкнув неумолимым взглядом сквозь стекла пенсне,– в нашем доме завелся хулиган. Я это утверждаю от лица домовой общественности.
– Прошу осторожнее, гражданка зубной врач,– несколько официально и обиженно перебил ее управдом Теркин, – не такое сейчас время, чтобы бросаться хулиганами.
– Беру хулигана на себя,–так же неумолимо подтвердила Нина Ивановна.– Что мы имеем? Мы имеем уже четыре пострадавших случая. Пусть жертва из одиннадцатого номера подтвердит мое выступление. Жертва из одиннадцатого номера не отказалась от подтверждения. Это был сухонький старичок, говоривший с невысказанной болью в душе.
– Я семь лет служу на одном месте,– сказал он, собираясь с мыслями.–А у меня в комнате с потолка каплями капает. И вот на прошлой неделе развесил я выстиранное белье на чердаке,– мне приходящая Марья Гавриловна стирала,–и что же вы думаете: все на полу, постаскивали, гады, с веревки, побросали, а по, извините, кальсонам, точно медведь лапами брякал,– в золе все, и завязки порваны. Разве ж так живут люди? Чистое хулиганство!
Домовая общественность заволновалась.
– Вот вы говорите – белье. Вы изволили сказать – кальсоны,– возмущенно откликнулся экономист из девятого номера,– а лампочки? Лампочки на культурном фронте не ниже кальсон. А кто их вывертывает? Почему это я, человек с высшим образованием, должен, как собака, держаться вечером за перила, когда возвращаюсь в свой семейный уют? Уважаемая Нина Ивановна дважды права: в нашем доме есть хулиган.
– Есть еще и жертвы,– по-прежнему неумолимо вставила Дубник и обвела собрание торжествующим взглядом.–Пусть они обменяются мнениями.
– Я не жертва, раз вы на этом настаиваете,– поднялся жилец из двадцать первой квартиры,– но поскольку дело идет о проявлении социального бандитизма... Прошу слова к ведению заседания!
– Вы его заимели,– кивнул председатель жакта Теркин,– закругляйтесь и продолжайте.
– Раз, говорю я,–продолжал жилец из двадцать первой квартиры,– мы должны быть, как один, против проявлений, то я должен заявить, что у меня ежеутренне прут газету. Она торчит из ящика, и ее прут.
Непосредственно после втыкания письмоносцем.
– А почему у меня не прут? – нахмурился секретарь правления.
– Не выписываете печатного слова, потому и не прут.
– Мало ли что не выписываю. Вы мне на голову не садитесь, я не вам подчинен. Вставали бы пораньше и брали вашу газету.
– Я встаю, когда хочу. Я встаю поздно. Я голый не могу выходить на общественную лестницу, по которой дамы ходят.
– Вы бы на пианинах меньше играли,– едко вступилась жилица из девятнадцатого номера.– Я не какая-нибудь, я все слышу. Вы думаете, если вы кресло ночью катаете либо в десять ног танцы разводите, так я уж не слышу, что у меня над головой делается? Необразованная, мол, не услышит. Так я вас насчет газеты понимать должна? Газета! Для вас все – газета, а кто за слова отвечать будет? Я без газеты проживу, а со словами я жить не желаю. Я... меня... дети...
– Какие слова, гражданка? – хмуро спросил Теркин.– Закругляйтесь.
– Пусть лучше они, хулиганы, не закругляются. Слова обыкновенные. Дверные. Как утром открываешь дверь, а на ней слова... Пишут.
– Какие слова, гражданка?
– Какие надо, такие и пишут. Мелом.
– Довольно. Это не я говорю, а домовая общественность говорит: довольно!–решительно вмешалась Нина Ивановна.–Подведем теперь итоги и цифры. Что мы имеем на сегодняшний день в доме семь–пятнадцать по Яловому переулку? Мы имеем социально опасное вывертывание электроприборов с лестницы, мы имеем покражу периодических органов, не считая организованной сброски белья советских граждан на общественном чердаке, и ко всему этому писание мелом, которое нельзя не рассматривать как выпад. В доме семь–пятнадцать есть хулиган, как некоторые из нас сигнализировали. Каким взглядом смотрит наш председатель товарищ Теркин на хулигана? Никаким. Он умывает руки в этом вопросе. Он не борется. Но хулиган должен быть выявлен. Я предлагаю для выявления этого позорного явления избрать Григория Марковича из одиннадцатого номера, вот эту гражданку, которая выступала со словами, меня и...
На другой день рано утром внезапно появился временно освободившийся от запоя истопник Демидыч. От него пахло нефтью, водкой и прелым картофелем.
– Кончил водку жрать? – хмуро спросил его Теркин.– Эх, борода!..
– Кончил-с,– почтительно ответил Демидыч.
– Вот что, Демидыч,– задумчиво сказал обеспокоенный после вчерашнего заседания Теркин,– возлагаю на тебя общественную работу. В доме завелся хулиган. Понял?
– Хулиган, это можно,– согласился Демидыч.
– Ну, так вот. Как затопишь у себя там, иди на всю ночь на лестницу и смотри. Наблюдай. До позднего утра наблюдай. Потом скажешь, что заметишь, а ежели кого поймаешь – мы тебе на общем собрании благодарность вынесем в пять рублей. Ступай.
– Не извольте беспокоиться, Иван Савич,–погладил Демидыч бороду,– не маленький. Как пымаю хулигана, так к вам сволоку. У меня не вырвется.
Демидыч дежурил честно. С одиннадцати вечера он уже засел в кабинку недействующего лифта, вылезал из него с таинственным видом разведчика, обошел чердак, прислушивался около дверей и в десять утра, утомленный и разочарованный, постучался к Теркину.
– Ну? С чем пришел, Демидыч?
– Не было его, Иван Савич, не пожаловал.
– Кто не пожаловал?
– Да хулиган-то наш. Все в аккурате было. Тихо. Только из двадцать первого ночью пьяный пришел. Ну, ничего, не буянил. Только мелом на дверях слова разные писал. Чуть спьяна на чердак не полез вместо своего номера. А там эта была–рябая из девятнадцатого. Инженерово белье поскидала, свое навесила.
– Так,–протянул управдом,–а утром?..
– Утром что? Утром ничего. Дрыхли все. Только который экономический, толстый, вылез в шубе, в туфлях на босу ногу, пошлепал наверх да газету вытянул из чужих дверей...
– Ничего больше?
– Ничего, Иван Савич.
– Так, значит...–еще раз протянул управдом.
–Ну, иди, Демидыч. А что это у тебя в руках?
– Да ничего, Иван Савич, лампочка. В третьем этаже вывернул. Жильцу она на баловство нужна, а мне топить не при чем.
– Отдай,– сухо сказал Теркин,– у самого перегорела. Он внимательно осмотрел лампочку, вздохнул и обиженно прошептал:
– Да-с... Жилец пошел... А ведь тоже–хулиганы, хулиганы! Ищи для них хулиганов... Найдешь его черта с два з таком домике!..

1935



ВЕРНУТЬСЯ К ОГЛАВЛЕНИЮ